12:02 / 23 февраля 2013

Жизнь от чистого сердца: интервью с Олегом Чемезовым, вице-президентом ТНК-BP

64b849

В бывшем рабочем кабинете Виктора Муравленко вице-президент ТНК-ВР Олег Чемезов рассказал о будущем компании и о главной цели своей жизни.

В бывшем здании Главтюменнеф­тегаза по улице Ленина, 67 сегод­ня располагается тюменское пред­ставительство ТНК-ВР, которуюмногие аналитики считают самой эффективной российской нефтя­ной компанией. Первым начальни­ком крупнейшего в нефтегазовой отрасли СССР главка был Виктор Муравленко (1912–1977), управ­лявший из своего кабинета на тре­тьем этаже самым масштабным освоением нефтегазовых место­рождений в XX веке.

Тюменцы не забыли этого чело­века, сохранив его 320-й кабинет в точной исторической реконструк­ции, основав в нем музей. Удалось даже за 10 000 долларов США вы­купить в свое время попросту укра­денный стол, за которым работал Муравленко. Рядом с ним в стенах кабинета-музея и состоялась бесе­да с бывшим первым заместителем губернатора ХМАО* (1998–2004), первым заместителем губернатора Тюменской области (2004–2005), а ныне вице-президентом ТНК-ВР, ди­ректором филиала «ТНК-ВР Сибирь» в Тюмени Олегом Чемезовым. Еще до интервью он подтвердил, что готов ответить на любой заданный вопрос.

Валерий Гут: Вы много раз бывали в этом кабинете. Что он для вас значит?

Олег Чемезов: Сложно передать словами. Ощущение масштаб­ности. Может быть, это сродни тому, как в советское время, бу­дучи юным, заходишь в мавзолей Ленина, в святая святых, в сердце Великой Октябрьской революции. Я ни разу не позволял себе сесть во главе этого стола. В церкви за ико­ностас тоже ведь не всякий может зайти. Мы здесь часто встречаемся с ветеранами отрасли, приводим мо­лодежь. (Показывает рукой на теле­фонный аппарат, по которому звонил Муравленко.) Каждый раз удивляюсь, как с помощью одного этого теле­фона шло управление всей гигант­ской стройкой Западной Сибири: добыча нефти, бурение, геология, перемещение техники? То, что мы сейчас делаем с помощью sms, компьютеров, электронной почты,

Виктор Иванович осуществлял на­жатием всего одной из трех кнопок на этом телефоне. Созидал то, чем сейчас пользуется вся страна.

Больше всего на мою жизнь повлияли четыре человека: отец, Александр Филипенко, Сергей Собянин и Герман Хан

Для нас Муравленко – легенда, а здесь совершался подвиг. Каждый человек, которого мы принима­ем на работу, обязан побывать в этом кабинете. Для него полезно и важно знать, как все происходило в то время. Всегда, когда входишь в какой-то процесс, надо сначала понять его историю, а это место (описывает рукой полукруг) – как раз самая-самая история.

Впервые я встретил вас в 2006 году на конференции выпускников президентской программы. Там вы прочли купеческую хартию 1913 года и семь ее основополагаю­щих правил: уважай власть, будь честен и правдив, уважай право частной собствен­ности, люби и уважай человека, будь верен своему слову, живи по средствам, будь це­леустремленным. Какое из них вам ближе?

(Долгое молчание.) Этот вопрос зву­чит как «Что ты больше любишь – Родину или семью?». Как можно вы­делить?

И все же…

Наверное, все-таки «Будь честен и правдив». Это основа. Когда ты чест­ный и говоришь правду, то тем са­мым демонстрируешь свое уважение к человеку. Также, если ты честен, то уважаешь чужую собственность – не украдешь, не отберешь. Если ис­кренне относишься к государству, в котором живешь, – обязательно бу­дешь уважать власть, существующую в нем, со всей ее иерархией. Тогда все будет логически и последовательно наслаиваться на ось этого правила.

Вы везде повторяете, что постоянно учитесь. Откуда у вас эта страсть?

Это развитие. У меня была очень разнообразная жизнь: медицина, биз­нес, политика в разных регионах, за­тем бизнес международного масшта­ба. Начинал я с медицины, а она всегда требует постоянного пополнения знаний. Меня отец к этому приучил:

читать много, смотреть, использовать различные источники информации, экспериментировать. Без этих навы­ков невозможно осваивать новое.

Самый ценный совет, который вы полу­чили от матери?

Моя мама рано умерла, мне было 10 лет, поэтому я не помню ценных советов, только какую-то вечную нежность, доброту и заботу.

Вы помните, каким были в школе?

Не забыть этого мне помогают мои дневники. (Смеется.) Они сохрани­лись за все 10 классов. Своим детям я не разрешал их читать по мораль­но-этическим соображениям, пока они не окончат школу. Не знаю, что должны были сделать мои дети, что­бы я им мог указать на то, чего себе в школе не позволял.

Мое поведение было не очень хо­рошим, случались и хулиганские вы­ходки. Хотя учился я практически без троек – либо единицы и двойки, либо четверки и пятерки. Тройка для меня оставалась непонятной оцен­кой. Двойки часто были следствием

природного упрямства либо настро­ения – моего или учителя. Если я счи­тал, что не обязан в данный момент отвечать, то мог заявить, что не буду. Не было периода, когда бы уменьша­лось постоянное учительское давле­ние с целью меня перевоспитать.

Вы родились в Свердловске? Каким город вам запомнился тогда и какой он сейчас?

Сразу после моего рождения роди­тели уехали на север области, в Крас­нотурьинск. Свердловск практически не помню. Только после 6–7 класса ездил туда на соревнования. Огром­ный каменный город. Заводы Демидо­ва, куда меня постоянно водил отец. Зоопарк. Пельмени, которые мы ча­сто ели в кафе на улице Пушкина… Сейчас, конечно, Екатеринбург – это урбанистический центр, мегаполис с новыми зданиями, бизнесом, хорошо развитой инфраструктурой. Я думаю, что он входит в первую тройку горо­дов России по человеческому и про­мышленному потенциалу.

Как возникло решение переехать в Тю­мень?

Все просто. Папа дал мне 50 рублей и сказал: «Езжай, поступай в медин­ститут». Раз в семье все были медики, лишних вопросов не возникало ни у отца, ни у меня. Поехал в Свердлов­ский мединститут подавать докумен­ты, и когда спросил, где здесь можно жить, мне ответили: «Решай сам». Я отправился на вокзал. Звоню отцу, говорю: «Папа, я документы сдал, но жить негде. Могу переночевать тут на вокзале, но надо готовиться к эк­заменам. Что делать?» Денег не было, уже думал, куда бы пойти подрабо­тать. Отец ответил: «А съезди в Тю­мень, узнай, как там».

Забрал документы, сел на поезд, поехал в Тюмень. В мединституте мне говорят: «Да, мы даем общежи­тие иногородним». Отлично! Я сдал документы, мне выдали свернутый матрас с подушкой внутри и одеяло. И я пошел ночевать в спортзал, пото­му что комнату на улице Котовского получил только через два дня. Сдал экзамены: две пятерки и две четвер­ки – и домой приехал победителем.

Первые ощущения от Тюмени помните?

Да. Такой грязи еще не видел. Я ведь жил в Краснотурьинске, а это пред­горья, где камень под ногами, как и в Свердловске. А в Тюмени, куда ни ступишь, везде суглинок и чернозем с глиной. Плохо освещались улицы. Создалось мрачное ощущение, кото­рое было преодолено только юным возрастом и природным оптимизмом.

Как вы сейчас относитесь к слогану «Тюмень – лучший город Земли»?

Я его часто применяю сам. Дело в том, что, если во что-то искренне ве­ришь и прикладываешь усилия к осу­ществлению, это обязательно про­изойдет. Думаю, что большинство жителей многих городов могут сказать, что их город – лучший. В силу своей работы бываю в разных точках России, областных центрах и скажу, что по уровню организации досуга, сервиса, социальной, медицинской, учебной и других сфер Тюмень явно в лидерах. Даже если кто-то критикует Тюмень, будто не убрали снег, я готов взять с собой в другой город двух-трех таких критиков и показать, как это выглядит, когда действительно не убирают. По­тому что есть областные центры, где зимняя колея прямо на асфальте.

Тюмень в этом плане преобрази­лась и, я думаю, может претендо­вать на звание лучшего города Зем­ли. Для меня и моей семьи она стала базовой точкой. Мне нравится здесь жить, поэтому, думаю, для нас это лучший город. Где-то в другом ме­сте мне жить не хочется.

Кому из людей, которых вы встретили после 18 лет, больше всех обязаны своим профессиональным становлением?

Если брать Ханты-Мансийск, куда меня из Тюмени поначалу «перемани­ли», то это Юрий Филиппович (на тот момент главный психиатр ХМАО. – Прим. авт.), Виктор Вильгельм (в то время директор департамента здра­воохранения ХМАО. – Прим. авт.), Виктор Кривых (в тот период заме­ститель губернатора ХМАО. – Прим. авт.), Александр Филипенко (на тот момент – губернатор ХМАО. – Прим. авт.) и многие-многие хантымансий­цы. Хотелось бы, конечно, особенно отметить Александра Филипенко, Сергея Собянина и Германа Хана. Очень сильно повлияли на меня. Они сформировали представление о том, что я могу, что должен сделать и как. Это перед ними я нес ответственность за свои поступки. Мне повезло, у меня было немного начальников, могу на пальцах пересчитать. Я был под руко­водством последних трех вышепере­численных и своего отца, когда он за­ведовал отделением.

Каким в вашей жизни был «врачебный» период?

Сложным. Когда учился, уже рабо­тал санитаром, долгое время медбра­том, потому что надо было зарабаты­вать какие-то деньги: жить на одну стипендию тяжело. Часто дежурил по ночам. Был грузчиком, работал в стройотрядах.

После выпуска в 1987 году я начал работать психиатром в Винзилях. Потом переехал в Ханты-Мансийск и стал районным психиатром. Часто ездил в командировки по деревням, на пароходе, летал на Ан-2, прини­мал участие в работе военно-при­зывных комиссий. Приемы вел в балке с печным отоплением – такой вот драйв.

Для нашей компании Муравленко – легенда, а в этом кабинете совершался подвиг на глазах у всей страны

Затем работал в психиатрическом отделении в Ханты-Мансийске, где и делал первые шаги в бизнесе: част­ные кабинеты рефлексотерапии, ма­нуальной терапии и тому подобное. Квалификацию повышал в Москве, Новосибирске, даже у китайцев. Это была постоянная гонка, к которой приучил себя еще со студенчества.

В бизнес пошел после рождения детей, нужно было кормить семью. Организм молодой, мозги быстрые, приходилось постоянно что-то при­думывать.

Как получилось, что Филипенко взял вас к себе первым заместителем?

С 1993 года я уже работал в соз­данной мною и моим партнером страховой компании, а позже – Фонде медицинского страхования, был депутатом городской думы. Виктор Вильгельм и Степан Понич (на тот момент заместитель дирек­тора департамента здравоохране­ния ХМАО. – Прим. авт.) поручили мне написать закон об обязатель­ном медицинском страховании в Ханты-Мансийске. Я его написал и защитил в думе.

После этого меня позвал Кривых (тогда он был заместителем главы администрации ХМАО) и предста­вил Александру Филипенко, кото­рый назначил меня генеральным директором Фонда обязательного медицинского страхования ХМАО. Там я проработал пять лет, и насту­пил кризис 1998 года. Ни у кого денег нет, лишь зачеты, а я в ФОМСе ника­кие зачеты не применял.

Александр Васильевич меня вызвал и спросил: «Как у тебя получается? Мне все рассказывают, что невозмож­но без зачетов!» Я сказал: «Очень даже возможно. В округе много денег, про­сто нужно брови нахмурить и упереть­ся». А в то время весь бюджет Ханты-Мансийского округа на 60% зачетами закрывался. Конечно, сложно было, насчитывалась сумасшедшая задол­женность по зарплате у бюджетных работников. Тогда Филипенко обра­тился с просьбой дать взаймы из бюд­жета ФОМСа как раз на зарплату вра­чам. Это согласовали с федеральным фондом и закрыли долги по выплатам.

Видимо, эта ситуация и повлияла на его последующее предложение. Чуть позже он меня позвал еще раз и сказал: «У тебя все получается. Мне нужно, чтобы и у нас все с бюджетом получалось». А затем достал два ли­сточка: «Один о твоем назначении, другой о твоем увольнении». – «Де­мократический подход», – говорю. (Смеется.)

Назначался и увольнялся я только решением губернатора, но посколь­ку в то время был еще и депутатом областной думы, то решил отстоять свои права: «Я же депутат, меня нельзя просто так взять и уволить». А он: «Ну ты это кому-нибудь другому расска­жешь». Александр Васильевич, несмо­тря на свою кажущуюся мягкость, про­являл неумолимую решительность. Я, конечно, взял листочек о своем на­значении на должность первого заме­стителя губернатора. «Дайте хоть на другой листочек взглянуть, что там?» А он мне: «А ты этого уже никогда не узнаешь», – и порвал его на моих гла­зах. Думаю, это был блеф. Ну не мог он меня с ходу уволить! Просто под­вел меня к этому выбору. Но я не по­жалел. И вообще ни об одном из своих поступков, которые касались работы, я НИКОГДА не пожалел.

И что на вас свалилось после этого?

А все свалилось! Долги по выпла­там зарплаты (по некоторым терри­ториям даже полугодовые), зачеты. Но я тогда предупредил губернатора,

что готовлю распоряжение об их от­мене в области в окружной бюджет. 1999 год – вся страна живет одними зачетами. А я сказал Александру Фи­липенко: «Надо терпеть! Потерпим полгода, и все хорошо будет».

Буквально через три дня после назначения у меня должно было со­стояться выступление в думе ХМАО по бюджету и прогнозу социально-экономической политики. Я эти дни не спал, читал, зубрил, затем пошел к Собянину (в то время он был пред­седателем этой думы) и спросил: «Как выступать?» Он ответил: «Вы­ступай, как знаешь». Я ему: «А у вас какой порядок: сначала я выступаю, а потом вы согласовываете, или на­оборот?» (Смеется.) А Сергей Семё­нович: «Там посмотрим».

Дума очень «крутая» была. Одна половина – матерые депутаты и гла­вы администраций муниципальных районов, другая – генералы-нефтя­ники. А я выступаю про бюджет и про «надо отменить зачеты». По-моему, они меня или не услышали, или не поняли. Потом даже Собянин спро­сил: «Ты уверен?»

Но все же их отменили. Филипенко подписал распоряжение. И началась, конечно, война. Кто только не при­езжал: наезжали, угрожали – чего только не было! Помню, познако­мился на этой же почве с Семёном Вайнштоком, легендарной лично­стью (бывший глава «Транснефти» и «Олимпстроя». – Прим. авт.), при-ехал к нему в Когалым и говорю: «Надо платить!» Он мне: «Ты вообще кто?» Звонит при мне Филипенко и спрашивает: «Вы кого ко мне отпра­вили?» А я ему: «Надо платить». (Сме­ется.) По «ЮКОСу» была целая куча каких-то непонятных векселей, и я сказал: «Отменяем». Много историй.

Тогда же познакомился с Германом Ханом, много было встреч. И посте­пенно все начало сдвигаться с мерт­вой точки. Сильно выручал Владимир Богданов (генеральный директор ОАО «Сургутнефтегаз». – Прим. авт.), он всегда рассчитывался день­гами, и до марта мы жили практиче­ски только на деньги «Сургутнефте­газа». Тогда многие налоги платились исключительно поквартально, и все нефтяники-газовики норовили по­лучить отсрочку или выбить зачеты. По старой привычке шли прямо в ка­бинет к Филипенко, а тот им: «Чего вы ко мне ходите? Идите и с ним догова­ривайтесь!» А я был недоговаривае­мым в этой части. В общем, это была сумасшедшая война характеров.

В апреле 1999-го пошли деньги. Мы четыре или пять раз корректи­ровали бюджет по доходам. Когда я еще только пришел, бюджет со­ставлял около 5–10 млрд рублей (из которых почти половина была за­четов), на следующий год довели до 15 млрд, еще через год – до 50 млрд, а во время моего перевода в Тюмен­скую область – более 100 млрд, это за пять с половиной лет. Конечно, тут многое повлияло, в том числе и цена на нефть. Но на моих глазах в Ханты-Мансийском округе случился беспре­цедентный денежный прилив.

А почему перевели в Тюменскую область?

Сергей Семёнович Собянин был тюменским губернатором, предло­жил перейти к нему замом по эконо­мике. Я отвечал, что мне нравится в Ханты-Мансийске. Но он был после­довательным. Каждый раз при нашей встрече он «демократически» пря­молинейно меня спрашивал: «Когда пойдешь ко мне работать?» Он умеет убеждать! (Смеется.) На что я отвечал: «Договаривайтесь с Александром Ва­сильевичем, я же на него работаю».

И тут в Нижневартовск прилетел Чубайс что-то открывать, и с ним – все наши губернаторы. Меня под­зывают, Собянин у Филипенко спра­шивает: «Отпустишь его?» Александр Васильевич говорит: «Пусть решает сам». И вот мы сидим втроем, и вся эта ситуация на мне камнем лежит. Как-никак в Ханты-Мансийске я прожил 18 лет в общей сложности. Большую часть жизни. Друзья, коллектив, се­мья – все. На моих глазах перестра­ивался весь город. Но тем не менее принял для себя это решение. Так по­лучалось, что до этого я больше ше­сти лет не работал на одном месте, и решил развиваться дальше. Приехал в ночь с 13 на 14 января в Тюмень и на­чал работать с Сергеем Семёновичем в должности заместителя губернатора.

Ходили слухи, что вначале вы об этом жалели. Это правда?

Да. Первое время Тюмень мне страшно не нравилась. Ханты-Ман­сийск в этом отношении гораздо проще: там больше открытости, все несколько приземленнее. В Тюме­ни сложнее: множество интриг, не­обходимость учитывать интересы разных групп, конфликт интересов. Плюс у Сергея Семёновича был су­масшедший график работы. В Хан­ты-Мансийске у меня все было на­строено, там я мог позволить себе отдыхать с семьей в выходные. А в Тюмени – нет. Здесь мне прихо­дилось работать до 11 часов вечера и в субботу, а иногда – и в воскресе­нье. Меня это страшно раздражало, потому что я люблю проводить вре­мя с семьей, а тут просто перестал это делать. Первые полгода даже не понимал, когда смогу уделять вни­мание друзьям, родным. Но все си­стематизировалось, я вошел в ритм. Потом сюда переехала моя семья, постепенно стало легче.

Мне Филипенко говорит: «Как мы без зачетов?»

я сказал: «Надо терпеть! Потерпим полгода, и все будет хорошо»

В одном интервью вы сказали, что, если вам звонит кто-то из родных, вы всегда берете трубку.

Это так. А по-другому нельзя, иначе ты потеряешь самое дорогое. Ничто не имеет такой ценности, как семья. Поэтому, если звонят дети или жена, или еще кто-то, надо обя­зательно ответить. Хотя бы чтобы спросить: «Что-то срочное?» Если нет, тогда перезвоню позже. Мало ли, что может случиться.

Когда вы пришли в Тюмень, команда была сформированной?

Да, но мне Сергей Семёнович по­зволил привезти с собой нескольких людей. При моем участии создали два новых департамента – инвестици­онной политики, ценовой и тариф­ной политики. Я сумел доказать гу­бернатору их необходимость.

Зачем вы тогда перешли в ТНК-ВР?

Совпадение. Примерно в марте 2005 года у Сергея Семёновича было четкое понимание, что он уедет из Тюмени в Москву. И в одном раз­говоре он сказал, что мне нужно заниматься бизнесом. Я спросил: «Почему?» Он ответил, что у меня склад характера такой, нужно по­пробовать. Даже Герман Хан мне по­стоянно говорил: «Если ты захочешь менять работу, ты иди, пожалуйста, работать ко мне». Серия таких бесед привела к тому, что я пришел в эту нефтяную компанию. Много было еще сопутствующих факторов, про­сто не хочу их вспоминать.

Так я почти на два года оказался в Москве. Когда мы начали реализо­вывать в Тюменской области разные проекты – сначала Уватский, потом Ямало-Ненецкий, – возникла идея создания этого филиала. Я сказал: «Давайте я поеду. Мне хочется жить в Тюмени». Я не желал закреплять­ся в Москве: скорость, какие-то не­нужные интриги, вечные опоздания из-за пробок – мне это было чуждо. Я приехал в Тюмень и здесь работаю вот уже почти семь лет.

Вы очень много помогаете Русской Православной Церкви. Что конкретно вы делаете и почему?

Подробности сделанного здесь ни к чему. Скажу о причине. Лет семь назад возникло ощущение, что наши судьбы формируются и управляются не сами по себе. Мне повезло встре­титься с духовными людьми, очень просвещенными в области право­славия. Я стал ближе к церкви, начал соблюдать посты. В какой-то момент понял: это очень важно для жизни. То ли возраст, то ли цепь событий…

Да и потом, если люди к тебе обра­щаются с какой-то просьбой, а у тебя есть возможность им помочь, мне кажется, это не просто так. Поэтому нами и были построены храмы, ока­зано много другой помощи.

Почему сибиряки-купцы станови­лись меценатами? Никто не назовет точную причину. Однажды ты по­нимаешь, что наличие ресурсов не является главным в твоей жизни… Ведь правильно говорится, что Го­сподь дает тем, с кого потом спросит. Не унесешь все с собой и не отдашь все детям – надо раздавать. Я к это­му пришел и буду такому пути следо­вать, пока есть возможность.

О вас часто отзываются, как об очень авторитарном человеке, у которого есть только два мнения: «мое» и «неправиль­ное». Если это так, почему из всех моделей управления вы предпочли именно эту?

(Смеется.) А в России не работают другие модели. Я не знаю ни одной успешной компании, построенной на принципах полной демократии. Нет их. Везде во главе должен стоять руко­водитель, который способен прини­мать решения, спрашивать за них – это основа менеджмента. Кто такой менед­жер? Человек, который обеспечивает ресурсами, а затем принимает решения и контролирует их исполнение.

Если скажешь: «Идите подумайте, примите решение и сделайте как-нибудь», – какое поручение ты дал? А если я точно говорю, что надо сде­лать, – все становится понятно. Если не выполнил – садись, двойка. Минус зарплата. Люди воспринимают это как авторитарность.

Но я не считаю себя жестко авто­ритарным. Авторитарный человек не пользуется услугами коллективного разума, а я ценю мнение коллектива и всегда стараюсь его выслушивать. Когда ко мне приходит специалист с вопросом, я его спрашиваю: «А как ты сам считаешь?» Он отвечает, мол, так и так. И если я понимаю, что он гово­рит правильно, то соглашаюсь с его действиями и он идет работать. Ему важно услышать от руководителя: «Делай!» Если вопрос серьезный, мы быстро соберемся втроем-впятером, послушаем, что скажут. Пофило­софствуем, поругаемся, поговорим 15 минут, а моей задачей останется подведение итога. Это что, автори­таризм? Ну наверное, в какой-то сте­пени. Но если его не будет, то и реше­ния мы не добьемся.

Главное – это достижение резуль­тата без унижения достоинства че­ловека. Мнение любого сотрудни­ка в нашей компании (как и во всех других, где я руководил) должно быть услышано и объяснено. Нель­зя сказать человеку: «Иди делай так, потому что ты дурак, а я – умный».

Нужно: «Иди выполняй это так, по­тому что нам нужен такой результат в такие-то сроки. Делая именно та­ким образом, ты этого результата в эти сроки достигнешь».

Возможно, авторитаризм – это не так уж плохо. Может, его назвать как-то по-другому? Он же разный бывает. Мне кажется, у нас любой руководитель в России авторита­рен. Возьмем Муравленко… Как Виктор Иванович разговаривал со своими помощниками? Люди со­знание теряли в приемной после беседы с ним. Тем не менее все го­ворят, что он был очень скромным человеком, но иногда ему прихо­дилось проявлять крайнюю жест­кость. Был бы он другим, просто воспитанным и интеллигентным, не властным, – отрасль не получи­ла бы этого результата и Муравлен­ко не был бы тем, кем являлся.

Когда я заступил на работу заместителем губернатора ХМАО по финансам, бюджет округа составлял 5 млрд, а когда переводился в Тюмень – более 100 млрд рублей

Самый ценный совет, который вы полу­чили в жизни?

Когда мне было 16 лет, папа про­изнес тост: «Ступай, мой сын, следи по свету». Мне кажется, это очень важный совет, потому что ты всегда должен оставлять след от своей де­ятельности, и важно, чтобы он был положительным. Как по Островско­му. Я бы немного его перефрази­ровал: «Жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за безрезультативно прожитые годы». Каждый день, каждый месяц должен давать какой-то результат.

Бесцельно жить нельзя. Цель, на­верное, у каждого человека есть. А вот безрезультативно жить мно­гие позволяют себе, но ведь такая трата временного ресурса – вар­варство. Никогда не возвращаются выпущенная стрела, пуля или по­терянная минута. Давно с отцом мы рассуждали о смерти. Врачи – циники. Он сказал: «Каждый день своей жизни, каждую минуту, каж­дый поступок ты должен оценивать через призму состояния, в котором

хочешь покинуть этот мир». Я по­нял этот разговор, наверное, лет через 10 после смерти отца.

Действительно, совершая какие-то поступки, нужно понимать, как ты хочешь уйти из этого мира: кого желаешь видеть рядом, кто будет провожать тебя, что о тебе скажут, подумают. То, что ты кладешь себе в карман, в рот или в закрома, – это не останется после тебя. Останется то, что ты сделал для других. Меня многие спрашивают: «Зачем ты строишь этот “Партиком”?» Я гово­рю: «Ну, слушайте, мы умрем, а это останется». Или храмы, которые мы возводим. Это же сохранится на много лет. Или даже деревья. В про­шлом году у себя на участке я поса­дил 50 кедров, а чуть позже 200 со­сен. И это будет после меня, потому что кедры могут не одну сотню лет прожить.

Вопрос о деятельности компании. Вы уже практически семь лет работаете в своей должности. Каковы основные ре­зультаты?

Когда мы создавали здесь фили­ал, нас было девять человек и мы работали над Уватским проектом. Сейчас деятельность подразделе­ния охватывает Ямало-Ненецкий автономный округ, Тюменскую, Свердловскую, Иркутскую обла­сти, Красноярский край, Респуб-лику Саха. По территории – треть регионов деятельности компании. Мы выстроили комфортные отно­шения, принимаем все требования властей. Существенно увеличилось число сотрудников, поставлены но­вые кадровые задачи.

Чего добились в 2012 году в Уватском районе?

Мы уже вышли на уровень добычи нефти в 7 млн тонн в год. Для новых месторождений добиться его за такие короткие сроки – это существенное достижение. Запустили очередную газопоршневую станцию на Усть-Тегусском месторождении. Это, с од­ной стороны, экологический про­ект по утилизации попутного газа, а с другой – экономический: соб­ственное обеспечение производства электроэнергией.

Запустили вахтовый жилой комплекс на Восточном центре Увата, который по своей комфортабельности мало уступает условиям жизни в городе.

Наши геологи открыли Малоуим­ское месторождение нефти. По запа­сам мы приращиваем не менее, чем в два раза больше, чем добываем. В этом году прирастили 22 млн тонн, добыли 7 млн. Это говорит о перспективности нефтедобычи в этом районе. Поэтому Уват – многообещающий проект.

Кризис 2008 года был для вашей ком­пании проверкой на прочность. Что она показала?

Мы не снизили объемы добывае­мой нефти, как сделали многие ком­пании. Это самое главное. Как раз за счет новых месторождений, Увата, Каменного комплекса месторожде­ний в районе Нягани мы замедлили темпы падения и даже прирастили добычу на 0,5–1%, в то время как другие предприятия этого не дела­ли. Мы мощно сократили издержки в кризисный период. Кризис нам по­казал, что компания очень высокоор­ганизованна, подвижна и мы можем стабильно работать в условиях меня­ющейся конъюнктуры. Располагаем вариантами действий на разные слу­чаи. Понимаем, что будем останав­ливать, что прекращать, что можем сократить, а что не сократим ни при каких обстоятельствах.

В ТНК-ВР есть ежеквартальные встречи топ-менеджеров, где мы обмениваемся идеями и где до каж­дого из нас доводятся мельчайшие нюансы стратегий. Это помогает нам не вариться только в собственном соку. Например, в 2011 году мне по­ручили подготовить доклад по запа­сам Арктики. Я им говорю: «Вы что, не видите, где я, а где Арктика?» Тем не менее мне пришлось выступать. В 2012-м доверили стратегию разви­тия маркетинга, розницы. С одной стороны, это мне совсем не нужно, но когда начинаешь изучать, то по­степенно повышаешь уровень своей компетенции. У нас так: есть рабочая группа, в которой находятся специа­листы по узкому направлению, а вы­ступать поручают тому, кто в этом меньше всех понимает. Это полезно!

Потому что можно найти нечто не­замеченное зашоренными глазами.

С кем из тюменских товаропроизводи­телей вы работаете с большей охотой? Конкурентоспособны ли они по сравнению с зарубежными компаниями?

Мы со всеми тюменцами работаем охотно при условии, что тюменцы работают. (Улыбается.) Если нет, мы их не заставляем. Собираем их раз в квартал, рассказываем о новых тех­нологиях, о том, как попасть к нам на конкурс. Есть и те, с кем у нас долго­срочные отношения. Так, корпо­ративное звание «Добросовестный подрядчик» мы часто присваиваем и тюменцам в том числе. Это и Тюмен­ский завод металлоконструкций, и «Сибнефтемаш», которые произвдят для нас емкостное оборудование. К тюменским относим и компанию «Шлюмберже», представительство которой есть в нашем городе и кото­рая купила несколько местных пред­приятий. А также ОАО «ГМС Нефте­маш», опытный завод «Электрон».

У нас очень много мелких подряд­чиков, которые работают на уровне обеспечения питания и предоставле­ния различного мелкого сервиса. Ког­да мы только начинали, объем заказов тюменских подрядчиков составлял 200–300 млн рублей. Сейчас же это около 11–13 млрд. Если раньше тю­менцы работали только на Увате, то сейчас трудятся на всю ТНК-ВР, где бы она ни была представлена. Мы на мно­гие предприятия города отправляли своих специалистов и разрабатывалирекомендации, как им изменить свои технологии, чтобы выигрывать наши конкурсы. Если тюменцы становятся победителями, то потом они так же выигрывают конкурсы у «ЛУКОЙЛа»,«Газпром нефти» и других наших кол­лег по бизнесу. Для нас работать с тю­менцами – очень интересно и эконо­мически выгодно.

Почему ТНК-ВР не имеет автозапра­вок в Тюмени?

Я этот вопрос сам постоянно задаю нашим корпоративным маркетоло­гам в Москве. И объясняю, что для нас это очень важно. Но экономика дик­тует свои законы. Есть конкурентное преимущество – расстояние от места переработки. Все наши заводы нахо­дятся в основном в европейской части страны: Ярославль, Саратов. И по­нятно, что производственные мощ­ности, расположенные у «ЛУКОЙЛа» в Перми, у «Газпром нефти» в Омске, имеют перед нами конкурентные пре­имущества в этой среде. Наши затра­ты на перевозку в Тюмень получатся несопоставимо большими, и мы не сможем держать нужную цену.

Тюменская нефтяная компания была создана первым губернатором Тюменской области Юрием Шафраником. Она до сих пор работает по тем принципам, которые он в нее закладывал, или много воды утекло?

Очень многое изменилось. Хоть компания и создавалась на базе Глав­тюменнефтегаза, но позже в состав ТНК вошло множество подразделе­ний по всей России – из Оренбур­га, Саратова, ХМАО–Югры. Потом компания объединилась с активами British Petroleum. В общем, сейчас это совершенно другое предпри­ятие. С момента прихода английских партнеров компания стала трансна­циональной. И этим, пожалуй, мы отличаемся от многих других пред­приятий в нашей стране. У нас про­исходит смешение культур и многих представлений. Английские акцио­неры установили немного другой вектор развития. Хотя, конечно, Шафраник, а потом и Рокецкий очень много усилий приложили к тому, чтобы ТНК развивалась.

Какие-то их принципы остались?

Трудно сказать. Думаю, опреде­ленно осталась любовь к Тюмени. У акционеров и у всей организации к городу существует какое-то особое отношение, во многом потому, что мы именно Тюменская нефтяная компания. И центр прибыли здесь, в Тюменской области. Хотя столько было поползновений и попыток уве­сти деньги в другую сторону. Думаю, не называйся она Тюменской – цен­тра прибыли бы точно здесь не было.

В 2010 году Тюменский нефтяной на­учный центр посетил Владимир Путин. Что он там увидел?

Цель визита состояла в изучении системы подготовки кадров в Тюмен­ской области. У нас в компании, я могу сказать точно, она одна из лучших. Мы готовим наших работников, начиная даже не с вуза, а со школы. Проходят целевые наборы, и мы очень серьезно работаем со студентами нескольких высших учебных учреждений страны.

На базе нашего уникального в России кернохранилища Владимиру Вла­димировичу показали развернутый мастер-класс по подготовке квалифи­цированных сотрудников.

Что изменится в ТНК-ВР после ее по­купки «Роснефтью»? Перекрасят ли зда­ние в желто-черный цвет?

(Смеется.) Я не участвую в этих переговорах. Что точно изменится, так это структура акционеров. «Рос­нефть» станет единственным акцио­нером вместо нынешних двух: ТНК и BP. Все остальное будет зависеть от нее: какие задачи поставит, так корабль и будет выруливать. Пока сделка не завершена, никаких новых задач нет. Мы работаем в прежнем режиме, все финансовые планы ут­верждены. После закрытия сделки и смены акционеров в зависимости от поменявшегося совета директоров будут приниматься новые решения, и их необходимо будет выполнять.

Отец сказал мне: «Каждый день своей жизни, каждый поступок оценивай через призму состояния, в котором хочешь покинуть этот мир»

Уже ясно, в какой срок это произойдет?

Первое полугодие 2013 года, это общеизвестная информация. По крайней мере, мы не видим, что этому могло бы помешать. С нашей стороны, с позиции менеджмента, есть полная лояльность и работоспо­собность. Мы не сидим и не строим догадок: а что же будет? Просто де­лаем свое дело.

Мне кажется, этому событию уде­ляется слишком много внимания. В мире происходит масса сделок по покупке и слияниям. Ну например, поменялся собственник у какого-то магазина. Если там остались те же товары, то кого по большому сче­ту волнует, кто его владелец? По­этому если эффективность ТНК-ВР и исполнение обязательств перед органами государственной власти, налоговыми службами сохранится, то в конечном итоге это дело акцио­нера – как развивать компанию. Мо­жет, он возьмет ее за образец? Какой смысл рассуждать на эту тему? Делай, что должен, а будет так, как должно быть. И никак иначе.

Вы себя к каким людям относите: ко­торые стараются изменить мир или под­строиться под него?

Я разный. Наверное, в каких-то си­туациях подстраиваюсь, в каких-то нет, потому что есть вещи, с которы­ми невозможно согласиться.

За последние год-два какие позитивные либо негативные изменения в обществе вы видите? Конкретно в Тюмени и области, в  целом в регионе.

Область и город развиваются по­ступательно с точки зрения улучше­ния качества жизни. Постепенно на­чинаешь замечать, что вот здесь стали дома строить, там дороги отремонти­ровали, здесь коммуналку наладили, в другом месте прошло благоустрой­ство внутренних домовых террито­рий. Это позитивно. Соответственно, чувствуется взаимодействие власти областной и городской. Это хорошо.

Однако меня очень раздражает бес­культурье людей в части поддержания общественного благополучия, благо­приятного городского фона. И это никак не улучшается. Люди по-хамски ведут себя, когда паркуют автомоби­ли, когда решают проблемы с мусором. Курильщики не учитывают окруже­ние: могут дымить, когда дети рядом. С этим очень хочется бороться.

Работая в компании, вы параллельно еще являетесь депутатом Тюменской го­родской думы. Какие вопросы курируете там? Как вам нравится вообще эта дея­тельность? Она для вас сложна?

Да. Эта деятельность очень сложна по одной простой причине – я не в состоянии решить все вопросы, с ко­торыми ко мне обращаются мои из­биратели. Для меня это сумасшедшая фрустрация, потому что я привык решать все вопросы быстро и эффек­тивно. А почему не могу? Потому что они приходят с проблемами, решение которых от меня не зависит. На это могут повлиять порой органы госу­дарственной власти, а иногда толь­ко Господь Бог. Когда ты сидишь на приеме и тебе задают вопросы, а ты ничего не можешь сделать – проис­ходит диссонанс между желаниями и возможностями. И это очень плохо. Но настолько полезно!

Ведь мой предыдущий опыт за­ключался в работе с большими циф­рами, с большими пространствами, а когда ты понимаешь, что для че­ловека 5000 рублей на ремонт крана на кухне важнее, чем добыча 7 млн тонн нефти на Увате или уплаченные20–30 млрд налогов в областной бюд­жет… Этот дисбаланс между круп­ными цифрами, пространствами и какими-то личными задачами, ма­ленькой проблемой резко приземляет.

Вы являетесь председателем правления компании «Партиком». Там вы какую роль считаете для себя основополагающей?

Роль акционера и председателя правления.

Вы создавали эту компанию?

Вместе с партнерами. В «Партико­ме» у меня роль контролирующего акционера, следящего за стратегиче­ским развитием компании.

Какие достижения в этой компании вы считаете основными?

Мы реализовали много проектов. Но самый интересный, как мне кажет­ся, социальный – строительство спор­тивного комплекса на территории Во­ронинских горок. Удалось за короткий срок с нуля построить многофункцио-нальный объект с ледовым дворцом и ледовым кортом, а еще через год запустить спортивно-оздоровитель­ный центр с бассейном, тренажерным залом, прекрасным помещением для занятий карате, игры в боулинг. Этот социальный проект я считаю очень важным для нас. Строительство хра­мов – для души, спортзалов – для тела, а вот для духа и тела нужен здоро­вый образ мыслей. Главное, что сейчас этот проект живет и работает.

В ближайших планах собираетесь по­строить еще что-нибудь такое же мас­штабное?

Да, у нас есть ряд проектов, которые мы хотим реализовать. Инвестицион­ные. Не хочу о них говорить – только когда осуществим. Я наперед стараюсь не рассказывать, лучше оценивать по­том. А то приходится сожалеть, поче­му не получилось… Принцип такой: сделал – потом говори.

На экзамене в MBA меня спросили о главной жизненной цели. Я написал: «Правильно умереть». Если ты ничего не оставил после себя, зачем жил?

В одном из интервью вы говорили, что стали инвестировать в будущее, в детей. Что такое инвестиции в детей?

Когда у меня появились дети, я по­нял, что мера ответственности за мою жизнь кратно возросла. Начал целенаправленно для себя выделять время для разговора с детьми. Не­сколько правил: 1) к ребенку надо относиться с уважением; 2) ребенку надо помогать реализовать его меч­ты; 3) ребенку в 50% случаев надо говорить «нет». Если ты будешь го­ворить «да, да, да, да, да», то потом незаметно поймешь, что ребенок растет без ограничений и не напряга­ется в достижении результата за счет собственных сил. Он должен уметь делать массу дел самостоятельно: от уборки в квартире до колки дров. У меня, например, дети умеют доить корову, пока кроме самой младшей. Но и она со временем научится.

Самое главное, что мы можем ин­вестировать в детей, – это свои зна­ния. Знания, опыт, любовь, потому что деньги – это не объект инвести­ций в детей. Надо стараться, чтобы ребенок получил хорошее образова­ние, но нельзя ему это образование купить за деньги.

Что приятнее всего делать для других? И задумывались ли вы, какую-то рисочку себе ставили: вообще сделал ли я уже что-то фундаментально важное или это еще только предстоит?

Я считаю, что никогда не постав­лю эту рисочку, потому что значи­мость наших поступков и действий будет оценена после нас, совершен­но точно. Думал ли Виктор Ивано­вич, когда трудился в этом кабинете, о том, что работа с нефтью станет делом его жизни? Он же просто ра­ботал. Выполнял то, что должен был, а произошло так, как произо­шло. Поэтому я никогда не задумы­вался, сделал что-то значимое в сво­ей жизни или нет. Но радуюсь тому, что успел, тому, что после меня уже останутся объекты, в строительстве которых я принимал участие, что у меня есть какой-то бизнес и он мо­жет жить без моего непосредствен­ного участия.

У меня растут дети, в которых я буду вкладывать… Все это уже есть и никуда не денется. Любимая семья, в которой мне хорошо, комфортно, и много поступков, что я совер­шил, – за них мне приятно. Но на­сколько они фундаментальны?

Расскажу один анекдот по это­му поводу, он мне очень нравится. (Полная версия истории на стр. 10, в «Слове редактора».) Что в этой жиз­ни самое главное? Когда ты родился или когда ты умер? Или что-то со­вершил между двумя этими собы­тиями? Надо жить так, чтобы на смертном одре четко понимать, что масса дней прожиты тобой с каким-то результатом, за который не стыдно. И если вдруг ты, умирая, будешь мучиться от того, что какой-то поступок совершил и за это чертовски неловко, то тебе будет тяжело умирать. А если ты сделал что-то от чистого сердца, значит, не зря жил. Поэтому все остальное в нашей жизни нельзя оценивать. Перевести через дорогу бабушку и думать: «А зачтется или не зачтет­ся?» Это не тебе оценивать. И даже, может быть, не на Земле. Вот такая философия. Так легко жить, просто, очень просто.

Когда вы к ней пришли?

Давно. Помню, когда мы начина­ли МВА в 2005-м, наш преподава­тель спросил: «Цель вашей жизни?» Самый главный вопрос в МВА – это целеполагание. Каждый человек должен иметь какую-то цель. И я тогда написал: моя – правильно умереть. На что он говорит: «Я уже двадцать лет преподаю в Академии народного хозяйства и в первый раз вижу такой ответ. Что ты под этим понимаешь?» И я рассказал ему половину того, о чем мы се­годня поговорили. Кто-то указы­вал цель «заработать миллиард», а я вот эту. Она сформировалась после фразы отца «ступай и следи по све­ту». Если ты не оставляешь след, то зачем жил?

Ладно, пора дальше работать, у нас еще целых полдня впереди.

 

 

Текст: Валерий Гут

Фото: Владимир Семёнов